Он шел, не глуша шагов, по-хозяйски, как дома. Ему противно было думать, что он, краснознаменец еще с гражданской, должен подкрадываться, чтобы взять эту сволочь.

У дверей с цифрой "пять" было подозрительно тихо.

- Ломайте, - приказал он.

Два оперативника плечами высадили фанерную дверь. Подняв пистолет, начальник шагнул в комнату. Свет карманного фонарика вырвал из темноты фигуру, лежащую на кровати. Кто-то пошарил руками на стене, щелкнул выключателем. На железной койке, разметав во сне руки и широко открыв губастый рот, храпел Колька. В комнате отвратительно пахло перегаром, прокисшими консервами, потом.

- Берите его, - начальник сунул пистолет в кобуру и вышел на воздух.

А Цыган так и не проснулся, ни пока тащили его в машину, ни в самой машине, - до такой степени напился. Только следующей ночью, он очнулся в камере и завыл от страха и ненависти.

Приехав на Петровку, начальник поднялся к себе в кабинет. Тотчас зазвонил телефон.

- Не спишь? - услышал он голос начальника московской милиции.

- Цыгана только что...

- Да какой тут Цыган! Война! Сегодня немцы бомбили Минск, Брест, Киев, перешли границу. Собирай своих по тревоге!

Новость была настолько ошеломляющая, что он сразу и не понял, о чем говорит его собеседник.

- Ты что, оглох? - пророкотала трубка. - Собирай своих сыщиков. А за Цыгана спасибо.

- Есть. - Он положил трубку и посмотрел в окно, потом на часы. Пять... Почти незаметный свет фонарей, кое-где желтые окна, перекличка редких автомобильных гудков, и вдруг - война... Нелепо и страшно.

Начальник сам пошел к дежурному. И пока он шел по коридору, почему-то в голову лезли совсем посторонние мысли - о том, что теперь уж в отпуск он не пойдет и долго, наверное, не увидит реки Ужи. И зря он отправил туда удочки.